Кстати, и со мной она иногда становилась вдруг на «вы», в минуты какой-то замкнутости. Подойдет после гулянки ко мне, улыбающемуся ей навстречу.

— Сидите? — скажет, пристально рассматривая меня.

— Почему же «сидите»? Я один сижу.

— Я и вижу, что не вдвоем. Скучаете?

— Что это ты сегодня со мной на «вы»? Вчера вроде на «ты» разговаривала.

— Вчера был — ты, сегодня — вы.

— Почему же это?

Она только плечом поведет.

— А завтра?

— А завтра будет завтрева.

И все это без тени улыбки: не то шутит, не то всерьез.

— Может быть, присядете? — подлаживаюсь я к ее тону.

— Некогда нам с вами сидеть.

— А вчера вроде время было.

— Вчера — было, сегодня — нету. До свиданьица! — И в этом "до свиданьица" промелькнет вдруг и насмешливость, и даже неприязнь, что ли.

А на следующий вечер я уж больше по привычке, чем с уверенностью бреду к Тониному дому. Уже придумываю, как скажу: "Слушай, Антон, если тебе неприятно, что я под твоими окнами отираюсь, так ты скажи — я человек вежливый, могу и на другой скамейке курить по вечерам…" Или нет, так, пожалуй, она решит, что я говорю не просто о другой скамейке, но и о другой девушке… Лучше, пожалуй… Как назло, фразы получились какие-то дурацкие, и, как специально, чтобы помешать продумать их, докучливо звенели и жалили комары.

Однако Тоня прибегала веселая, словно и не было размолвки:

— Комары не заели?

— Поют, собаки!

— Ничего: попы поют над мертвыми, комары — над живыми.

— Как-как?

— Что — как?

— О комарах.

— А что, интересуешься? Ну, слушай: поет, поет, на колени припадет, вскочит, заточит, опять запоет.

— Откуда ты это все знаешь?

— Или вот: крылья орловые, хобота слоновые, груди кониные, ноги львиные, голос медный, нос железный — мы их бить, а они нашу кровь лить!